В связи (внебрачной, но долгой и затягивающей) с темой имени того, что в пятницу Сашенька милая позволила придти на ее чайную кухню и попеть под гитару (черт, каждый раз представляю себе картинку: гибкий сладкий латинос с бархатным и хрипловатым длинными пальцами ласкает медные хрупкие черточки струн…), я качаюсь, добивая очередного офисного уродца со спинкой из мягкой пластмассы, и вспоминаю то, что связывает меня с гитарой в частности и с музыкой в целом.
Я в школе гитару ненавидел. Меня отдали учителю, он бился год со мною… и я так ничему толком и не научился. Потом, классе в 9-м, наша классная руководительница, Алла Акимовна, дама строгая и в чем то даже беспощадная, нависла надо мною очками и вбила меня в линолеум: «Болдырев, мы будем репетировать песню «Изгиб гитары желтой» всем классом, а ты будешь аккомпанировать (это слово она выделила особо) на гитаре». Репетиции продолжались месяц. Класс, старательно выводивший «… как оооотблеск ат закааата – кастер меж сосен пляааашет…», ненавидел Аллу Акимовну, я, аккомпанирующий сидя впереди всех на стуле, ненавидел и ее, и гитару, зал ненавидел всех нас… В общем – занятия музыкой для меня стали темой запретной. К тому же я начал открывать для себя мир сигарет, сладкого липкого вина, которое распивалось с Испанцем и Моро в сквере на пл. Победы (не той, что в Киеве, а той, что в Горловке), девочек и всего, что к ним прилагалось (и поверьте, все мои полтора читателя, если бы я знал, что так все обернется – я бы сосредоточился на гитаре).
Все изменил Шурик – он отучился в параллельном классе, ушел в кулинарный техникум, он пел «Арию», которую я не любил, и пару песен «Сплина», от которых я выпадал в осадок и терял зачатки разума (у людей, родившихся позже рубежа 70-х и 80-х, такой же эффект наблюдается от, скажем, «Бумбокса»), мы сдружились так, как сдруживаются до 25-ти – не анализируя и не вычисляя, не контролирую процесс сближения и не дозируя общение, мы гуляли по району и пели, пели, пели все подряд… Я не имел внутреннего слуха, и для того, чтоб слышать себя – я был вынужден петь громче Шурика, он старался петь еще громче, и мы выли так, что район плакал.
Потом было много всего – и мой отъезд в Киев, каникулы, академ, мы пели когда угодно и где угодно, мы пели по кабакам, в компаниях и на праздниках, мы обкатались по половине Восточной Украины, Шурик научил меня драться гитарой и даже однажды поймал грифом летящее в меня топорище (шашлыки были, ага), потом опять Киев, «Вертикаль», Шурик приехал в Киев на велосипеде (велосипед доехал и умер), первые песни, фестиваль «Проба Пера», первые «Цыгане и Медведи», организованные систером на базе своего места жительства, опять компании, Леша Деркунский, учащий меня петь, а не орать, и первый критик моих стихов… Почти все, лет до 26-ти, было у меня связано с гитарой, а гитара значила: «ЦиМ».
А потом Шурик уехал в Днепропетровск, я начал хандрить уже больше и чаще, менял вискарь на ром и обратно на водку, и пел только по пьяни… на тех же ЦиМ, на страйке, но все реже и реже.
Потом Вова Мануфактурщик подарил мне гитару, на которой я сейчас играю…
Да нет смысла перечислять все. Я всегда любил петь и не любил играть. Играл на маленьких концертах и на больших иногда, пел во дворе, в лесу, на сцене и в троллейбусном депо, на остановках, в переходах, в квартирах, в поездах и автобусах, и вот добрался до Сашиной кухни )))
Я ни к чему это все. Просто череда воспоминаний проходит и через десятки гитар и тысячи песен тоже.
И для меня это все таки важно.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}